Подписка на Общую и Специальную теорию глобализации - двухтомник М.Г.Делягина "Конец эпохи: осторожно, двери открываются!"    0   243  | Официальные извинения    2   5411  | Становление корпоративизма в современной России. Угрозы и возможности    90   11749 

Историческая теология Александра Шмемана

 188  15836

Историческое и биографическое

Судьба русской богословско-исторической мысли ХХ века драматич­на. Этот драматизм присутствует в ее текстах и контекстах, внутри дискур­сивных пространств церковно-бого-словского сознания и вовне, прояв­ляется в самом строе размышлений богословов-историков и в событий­ных коллизиях их биографий. Впро­чем, иначе, наверное, и быть не могло, если учитывать дочерние отношения русской исторической теологии со всей российской цивилизацией, ко­торая прошла за десять веков очень непростой исторический путь, пере­жив к тому же в прошлом столетии геокультурную трагедию и геополи­тическую катастрофу.

Именно в этом контексте следует рассматривать творчество видно­го русского богослова и церковного историка Александра Дмитриевича Шмемана (1921 — 1983). Внук члена Государственного совета Н. Э. Шме­мана (1850—1928), сын офицера лейб-гвардии   Семеновского полка

Д. Н. Шмемана (1893—1958), Алек­сандр Шмеман родился в эмиграции, учился в русском кадетском корпусе в Версале и в лицее Карно. В 1945-м окончил Свято-Сергиевский пра­вославный богословский институт в Париже, где его учителями были С. Н. Булгаков, А. В. Карташев, Б. П. Вы­шеславцев, К. В. Мочульский, о. Кип-риан (Керн). После защиты канди­датской диссертации по истории византийского христианства он был оставлен в институте преподавателем церковной истории и почти сразу же, в 1946 году, рукоположен в священни­ки. В 1951-м Александр Шмеман связал свою судьбу со Свято-Владимирской духовной семинарией в Нью-Йорке, где прошел путь от доцента кафед­ры церковной истории и литургики до доктора богословия, профессора и декана (руководителя) семинарии. Читал лекции по истории восточно­го христианства в Колумбийском и Нью-Йоркском университетах. На протяжении почти тридцати лет вел еженедельную авторскую религиоз­но-просветительскую программу на радио «Свобода», сделавшую его имя широко известным по всему миру.

За этими внешними биографиче­скими данными стоит неординарная личность русского мыслителя, об­ладавшего сильным аналитическим умом, ярко выраженным социальным темпераментом, широчайшим ис­торико-культурным кругозором, нетривиальным экзистенциальным «я». Его отличали повышенный интерес к прошлому, тонкое историческое и нравственное чутье, позволившее ему выстроить, хотя и не слишком лице­приятную, но исключительно чест­ную картину русской церковной и ду­ховной истории, которая по сей день рождает множество неоднозначных оценок и острых споров.

То, что Шмеман в силу рождения, воспитания, образования и всей био­графии, а также по строю мировоз­зрения и складу убеждений оказался «западником», не мешало ему созна­вать себя русским человеком, искрен­не и глубоко любить Россию. Оказав­шись волею обстоятельств «русским французом», а затем став «русским американцем», он неизменно оста­вался обладателем русской души, рус­ского сердца, русского ума.

Принадлежность о. Александра к автокефальной Православной церк­ви в Америке, пребывание в составе ее руководства, сопровождавшиеся фактической дистанцированностью от влияний РПЦ Московского пат­риархата и институтов советской государственности, порождали, с од­ной стороны, болезненные чувства отрыва ветви от ствола, но с дру­гой — позволяли трезво оценивать драматические коллизии российской духовной истории, отчетливо видеть противоречия современной церков­ной жизни. Все эти противоречия не могли не порождать в конфесси­ональном «я» о. Александра глубокие внутренние переживания, острые эк­зистенциальные коллизии.

1Как свидетельствуют его дневни­ки, он, при его несомненной любви к православию, временами призна­вался себе в том, что остро чувствует свое одиночество среди коллег-свя­щеннослужителей. Он страдал от со­знания тяжести этого положения и испытывал мучительное чувство пол­ного бессилия от невозможности из­менить то, что ему казалось губитель­ным для судеб церкви: «Как хочется тишины, бегства от этого болтливого христианства, насквозь пропитанно­го мелкими и болезненными само­любиями...» (18 мая 1973 года). Но бежать он не мог — да и некуда было бежать. Многое в православии он не любил; но того, что любил, чему был беззаветно предан, что бесконечно ценил, было гораздо больше. Так воз­никала сложнейшая дилемма: что де­лать? Если оставаться «в системе», то приходилось волей-неволей прини­мать ее вместе с ее методами. Если же уходить из нее, то это означало вста­вать в позу «пророка-обличителя», что вело к погружению в грех горды­ни и было неприемлемо для него как христианина. В итоге это состояние раздвоенности и неустойчивости превратилось для него в источник не­скончаемых внутренних пережива­ний и даже страданий.

Однако был в этих страданиях и некий позитив, сказавшийся на твор­ческом сознании Шмемана. Позиция некоторой внутренней обособлен­ности позволяла вынашивать свой, особый взгляд на природу христиан­ства, церкви и церковных традиций. Рождались смелые оценки, возникали свежие мысли и нетривиальные ис-торико-теологические построения. Они, конечно же, еще больше усугуб­ляли ситуацию духовно-интеллекту­альной обособленности. И это была цена, которую приходилось платить за каждый шаг мысли на пути ее про­движения вперед.

Кризис исторического христианства

На протяжении всей своей твор­ческой жизни Александр Шмеман был одолеваем желанием понять суть кризиса исторического христианства и разобраться в природе кризиса рус­ского православия. Он полагал, что ему и его современникам довелось жить в эпоху великого испытания, на­стоящего экзамена, которому подвер­глись христианство в целом и право­славие в том числе. Главный вопрос: сумеют ли они выйти из положения, кажущегося большинству экспертов почти безнадежным, смогут ли твор­чески преодолеть переживаемый спад? И свою задачу он видел в том, чтобы всемерно помогать выработке ясного «христианского ответа» на вы­зовы тотального кризиса.

Как искренне и глубоко верующий христианин, Шмеман не мог согла­ситься с утверждениями об историче­ской «смерти» христианства. Ему пред­ставлялось, что критическое состояние этой мировой религии обусловлено на­мерениями бесчисленного множества людей вынести «за скобки» самое глав­ное, что есть в ней, — Христа. Попытки настойчивой дехристианизации хрис­тианства, намеренное «заземление» его сути осуществлялись силами, изобра­жающими свою лояльность к нему, но, по сути, враждебными, разрушитель­ными, связанными с идеями социализ­ма, фрейдизма, либеральной теологии, с новыми направлениями искусства и секулярной философии.

Противоречия, позволяющие го­ворить о глобальном кризисе хрис­тианства, обнажились и предельно заострились в эпоху модерна. Предпо­сылками этого явились попытки цер­кви рационализировать свое слово, отождествить себя с другими социаль­ными институтами, заговорить с ми­ром на его языке, раствориться в миру, пожертвовав своими связями с транс­цендентной реальностью. Основания всех этих затруднений и противоре­чий фактически сосредоточились для Шмемана в проблеме, которую корот­ко можно назвать проблемой русско­го византизма. При этом, может быть, самым характерным было то, что ви-зантизм обрел внутри его сознания признаки не только научно-теологи­ческой, церковно-исторической про­блемы, но и личного экзистенциала.

Византизм как личный экзистенциал

1Существуют два типа экзистенци-алов. Одни высветляют внутренние пространства человеческого духа и заставляют его устремляться вперед и ввысь. Другие, напротив, затемня­ют его, сужают духовные горизонты и пригибают к земле. Именно к это­му, второму типу Шмеман относил культурно-историческую парадиг­му, издавна получившую название «византизм» (византинизм). В своем дневнике Шмеман писал: «Я вспоми­наю, как в какой-то момент моей жиз­ни, после нескольких лет увлечения (под влиянием о. Киприана, конеч­но) "византинизмом", Византия стала для меня скучной и пресной. Я почув­ствовал, что отождествление Право­славия с византинизмом — губитель­но, грозит сужением православного сознания. Православие нуждается не в возврате к византинизму, а в оценке этого последнего, в оценке его места в истории и жизни Церкви. А вместо этого произошел как раз "возврат", превративший Византию в идола» (1 марта 1974 года).

Для Шмемана духовный крах Рос­сии ХХ века, историческое поражение православной церкви — это следствия духовного краха Византии. Русская церковная история неотделима как от ее византийского истока, так и от ис­тории всей российской жизни во всех ее проявлениях. В его глазах это три­единство разных, но слившихся в об­щий поток и устремившихся в одном направлении исторических линий характеризует не только прошлое, но и настоящее России, детерминируя очень многое в ее политической, со­циальной и духовной судьбе. Визан-тизм, вошедший в плоть и кровь не только церкви, но и государственно­сти, а также социальной повседнев­ности миллионов людей, был, есть и, вероятно, еще долго будет оставать­ся неотъемлемой принадлежностью русской жизни.

Из этого следовал важный методо­логический вывод, указывавший на многогранность, многосоставность каждого более или менее значимого.

Если попытаться сформулировать главный тезис исторического бого­словия Шмемана, то он мог бы выгля­деть так: историческая, социальная, духовная трагедия России в ХХ столе­тии — прямое следствие безраздель­ного самоподчинения Русской право­славной церкви духу византистского традиционализма со всеми прису­щими тому девиациями Этот дух парализовал силы РПЦ, отнял у нее большую часть ее способностей по­ложительно и эффективно воздей­ствовать на российскую обществен­ную жизнь.

Мысль Александра Шмемана регу­лярно погружалась в дискурсивное пространство исторической рефлек­сии, очерченное еще в XIX столетии трудами К. Леонтьева и Вл. Соловье­ва, их сторонниками и противника­ми и продолжавшее существовать в качестве поля острейших научных, богословских, философских и идео­логических споров. В его глазах ви-зантизм выглядел не просто одной из исторических традиций, обреченных после гибели Византийской империи постепенно сойти на нет. Шмеман ви­дел в нем полномасштабную культур­ную парадигму, мощно и повсемест­но предопределявшую очень многое в историческом развитии русской религиозности, духовности и соци­альности. Эта парадигма заняла по­зицию альтернативы относительно той модели понимания природы рос­сийской цивилизации, основаниями которой принято было считать три­единство культурно-исторических блоков, маркируемых словами «Афи­ны—Рим—Иерусалим». Византизм предполагал одно-единственное, доминантное, предпочитаемое всем прочим основание, имя которому «Константинополь».

Шмеман сознавал, насколько для русского сознания сложна, противо­речива, болезненна и даже мучитель­на тема византизма, как много в ней еще неизученного, неосмысленно­го, непонятого, как избыточно в ней число нерешенных вопросов. Он по­нимал, что эта тема не является сугу­бо академической — она затрагивает глубинные основания русской исто­рии и современности. Ее природа та­кова, что она не позволяет возвысить­ся над ней, а с неизбежностью ставит исследователя перед выбором, перед задачей собственного самоопределе­ния, требует занять либо провизан-тистскую, либо антивизантистскую позицию.

Антивизантистский уклон истори­ческих размышлений самого Шме-мана нимало не походил ни на голое критиканство, ни на злое брюзжание. Как историк-богослов и священнос­лужитель, духовно и социально пре­бывающий не вне, а внутри христи­анства, искренне любящий Россию и ее культуру, он по определению не мог быть брюзгой-критиканом. В своих дневниках, в записи от 14 но­ября 1974 года он признавался, что в молодые годы Византия была для него предметом сильнейшего увле­чения, и вспоминал, как медленно потом освобождался от преклонения перед ней.

Византизм как историческая девиация

Позицию избирательной любви к православию, занятую Шмеманом в зрелые годы, его стремление и уме­ние отделять зерна от плевел можно обозначить как девиантологиче-ский ракурс в историко-церковных исследованиях честного аналитика, заинтересованного в духовном оздо­ровлении церкви и потому сосредо­точенно и ответственно размышляв­шего над природой ее нездоровья, над сутью и причинами тех девиаций, которые обнаружились в восточном христианстве, стали атрибутами цер­ковной повседневности, обрели ста­тус устойчивых традиций и в конце концов духовно обессилили церковь, парализовали ее способность к про­дуктивной пастырской и социальной деятельности, заставили миллионы людей отпрянуть от нее.

Идея роковой роли церковных де­виаций, придавшая всей концепции Шмемана именно девиантологиче-ский уклон, была для него не только плодом многолетних занятий цер­ковной историей, но чем-то вроде личного экзистенциала, тяжкую ис­тинность и болезненную действен­ность которого он ощущал на себе, на своей личной, профессиональной и творческой судьбе. Этот экзистенциал пронизывал его мировоззре­ние как богослова, доминировал в его мировосприятии как церковного педагога. Он носил его в себе не как абстрактную, умозрительную идею, но как глубокую, кровоточащую рану, причинявшую каждодневную боль его душе, заставлявшую его дух пребы­вать в напряженном поиске средств исцеления. Об этом свидетельствуют не столько книги и статьи Шмемана, в которых он не был склонен обост­рять и без того острые церковные и межцерковные противоречия, сколь­ко его дневники, посмертно издан­ные близкими. Многие страницы этого глубоко личного, интимного эго-текста, оказались заполнены эк­зистенциально окрашенными разду­мьями об исторической судьбе рус­ского христианства.

1Если в главном историко-церковном труде Шмемана, книге «Истори­ческий путь Православия», тема ви-зантизма была представлена скупо, эскизно, схематично, то в его днев­никах она обрела вид полномас­штабной, мотивированной концеп­ции, обоснованной теологически, историологически и психосоциоло-гически. Сам Шмеман объяснял схе­матичность своих обнародованных историко-теоретических построе­ний малой изученностью церковно-исторической проблематики. Он не единожды ссылался на очень большие объемы требуемой исследователь­ской работы, которая поджидает бу­дущих историков церкви. А посколь­ку время всесторонне обоснованных публичных выводов было еще впере­ди, то личный дневник выступал для него чем-то вроде творческой гума­нитарной лаборатории, где он под­вергал свои исторические гипотезы и богословские интуиции различным аналитическим испытаниям.

Дневниковые записи, высвечива­ющие различные грани темы визан-тизма, указывают на то, что она по­стоянно пребывала и в историческом сознании Шмемана, и внутри его эк­зистенциального «я». Аналитические экскурсы совершались по зову не только сугубо познавательного ин­тереса, но и отвечали сокровенным духовным потребностям их автора, были одним из проявлений его духов­ных исканий и потому их результаты не предназначались для прижизнен­ной публикации. Вереницы мыслей и чувств, одолевавших его, облекались в формы лексических кристаллов (Шмеман великолепно владел сло­вом; язык и стиль его записей блис­тательны) и помещались, наподобие экспонатов, в дневник как в личное хранилище профессиональной памя­ти. Это позволяло рабочему сознанию освобождаться от них, чтобы быть готовым проделывать то же самое с каждой следующей чередой наплы­вающих новых мыслей. То, что исто­рические раздумья, имевшие всегда глубоко личную, экзистенциально ок­рашенную мотивировку, обнаружива­ли свойство складываться в стройные и убедительные теоретические кон­структы, выполнять функции целых блоков возможной историко-церков-ной концепции, — это происходило уже как бы помимо воли их автора, благодаря его сильному, аналитиче­скому уму, проникавшему в такие глу­бины исторической реальности, ко­торые от многих были скрыты.

В результате многолетних целе­направленных размышлений дейст­вительно сложилась авторская ис­торическая концепция, носившая в каком-то смысле потаенный харак­тер, не предназначавшаяся для всеоб­щего обозрения, но очень важная для самого о. Александра. Она была для него крайне важна, выполняла объ­яснительные функции, служила ему опорой в творческой жизни, в про­фессиональном общении с колле­гами, студентами, единомышленни­ками, оппонентами, являлась чем-то вроде невидимой платформы всех его воззрений на Россию и ее культуру, на их прошлое и настоящее.

«Потаенное» историческое богословие

Существовало еще одно личност-но окрашенное обстоятельство, за­ставлявшее Шмемана с болезненной напряженностью относиться ко все­му, что так или иначе было связано с темой византизма. Будучи, без пре­увеличения, человеком духа, жившим напряженной внутренней жизнью и ставившим эту жизнь гораздо выше жизни внешней, он не желал, чтобы над его «я» довлели тяжеловесные сте­реотипы византистского извода, ско­вывавшие его творческое мышление, теснившие душу и пригибавшие дух. Подтверждения этой гнетущей тяже­ловесности он обнаруживал почти каждодневно: общаясь со священ­нослужителями и прихожанами, чи­тая труды православных богословов, размышляя над содержанием готовя­щихся лекций и радиовыступлений, над собственной жизнью, а также при погружениях в биографические и ху­дожественные тексты русских писате­лей от Пушкина до Солженицына, да­леких, казалось бы, на первый взгляд, от церковной истории, но на самом деле прочно привязанных к ней каки­ми-то незримыми узами.

Невольно напрашивается хотя и банальное, но в данном случае весьма уместное сравнение исторической концепции Шмемана с айсбергом. На поверхности, то есть в публичных текстах его книг и статей, оказалась представлена лишь ее малая часть. Все же остальное, имеющее гораздо боль­шие концептуальные масштабы, оста­валось скрытым. И, вероятно, мы ни­когда не узнали бы о том гигантском духовном труде, который проделали ум и сердце о. Александра, если б его дневники не превратились из факта приватной жизни религиозного де­ятеля в факт современной публичной интеллектуальной жизни. Правда, жанр дневника придает «потаенной» конструкции Шмемана мозаичный характер. Множество дискурсивных фрагментов оказались у него разбро­саны по всему пространству огромно­го текста, писавшегося на протяжении многих лет. Но собранные воедино, они образуют весьма внушительную теоретическую целостность, в кото­рой историзм и теологизм органично дополняют друг друга.

Примечательно, что автор дневни­ков довольно скупо использует бого­словскую лексику. На первый взгляд может показаться, что о. Александр, как бы подчиняется духу секулярного века и потому мысленно рассуждает о прошлом и настоящем посредством преимущественно внерелигиозных категорий. Но при этом ясно видно, что в своей сути это всегда мысли отнюдь не атеиста, а глубоко верую­щего христианина, имеющие хрис­тианскую направленность, христиан­ское содержание. Во всем том, что он говорит и пишет, Шмеман остается христианином. И этим его дневни­ки напоминают «Дневник писателя» Ф. Достоевского. В текстах писателя также не было ни подчеркнуто цер­ковной лексики, ни настойчивого проповеднического нажима на чита­тельское сознание, но это не мешало им неизменно подводить сознание к христианским выводам и никогда не приводить к выводам антихристиан­ским.

Кризис русского византизма

1Для Шмемана главная проблема православия — это его скованность прошлым, плененность традиция­ми, зажатость окаменевшим стилем, превращение его в предмет чуть ли не идолопоклонства. Шмеман упо­требил даже такое определение, как романтическое православие. Имен­но оно включает «литургический сле­пой консерватизм», культ прошлого и внешнего (бород, ряс и проч.), «бо­гословскую возню» почти исключи­тельно с отцами церкви, ненависть к современному миру. Все это вместе с другими свойствами «делает Пра­вославие бессильным, не только вне­шним, но и внутренним гетто (а не вызовом, борьбой, ответом, жизнью)» (1 ноября 1980 года).

Причины подобного «романтиз­ма» теряются в глубинах прошлого, в истории византийской церковности. В глазах Шмемана византизм — это самый яркий маркер восточной моде­ли христианства, деформированной напором множества исторических, политических и социальных факто­ров. Сложившийся в условиях заката Византийской империи в мощную детерминирующую силу, он оказался для молодого, духовно незрелого ор­ганизма древнерусской государствен­ности чем-то необоримым. Эта сила, которая была одновременно и слабо­стью духовно дряхлевшей, морально деградирующей Византийской импе­рии, стоявшей у края исторической пропасти и покорно ждущей, когда на ее месте воцарятся «мерзость и запус­тение», оказалась для Руси не только благом, но и бедой, зачином будущих исторических драм, политических трагедий и социальных катастроф. Сила, которая в принципе должна была работать на повышение духов­ного уровня народа, общества, госу­дарства, на деле стала работать на его понижение.

Русь приняла «готовое» правосла­вие в эпоху, когда в самой Византии безраздельно господствовали охра­нительные настроения, росло стрем­ление свести все к завершенным образцам, — а с ним росла и боязнь нарушить что-либо в древних «пре­даниях». В результате русская религи­озная психология, принявшая все это, оказалась с самого начала отмечена печатью «обрядоверия» с присущей тому гипертрофией декоративно-показного церковного благочестия. На протяжении веков русское право­славие так и оставалось безнадежно византийским, «константиновским» и оттого выказывало «постыдную сла­бость» перед накатывающимися друг за другом волнами исторических об­стоятельств.

Самым печальным было то, что смертельно больная Византия пере­дала Руси вместе с церковностью еще и свои духовные болезни. Больная церковность производила и распро­страняла больную религиозность. Болезни же, переданные на генети­ческом уровне, как известно, прак­тически не поддаются излечению. Упорный византизм парадоксален и выглядит как измена главному ради второстепенного, как отсечение от себя интеллектуальных корней Афин и Рима, духовных корней Иерусалима ради сохранения верности одному Константинополю.

Византизм в глазах Шмемана — это твердокаменная верность омертвев­шей, архаичной, «непромокаемой» форме, глухой к какому бы то ни было «проблематизму». Конечно, в ХХ веке кто-то мог восхищаться этим «анти­подом» серого, дьявольски уродли­вого социализма. Но при этом невоз­можно отделаться от чувства, что этот антипод в его настоящем виде бесси­лен и потому обречен из-за его ис­сохшей, омертвевшей формы. Культ внешнего наносит непоправимый вред внутреннему, убивает его, насаж­дает среди православных дух фальши и хитрости. «Как все среди них запу­тано подделками и фальшивками» (15 февраля 1974 года).

В глазах Шмемана византизм — это сила, стремящаяся придать цер­ковному сознанию не христоцентри-ческий, а государствоцентрический характер. Вот как он описывает ди­намику превращения православия в государствоцентристскую систему: «Поселение митр. Петра и его пре­емников в Москве было вызвано ес­тественным желанием поддержать единство распадавшейся в удельном хаосе Руси, соединить церковный центр с той государственной лини­ей, которая стремилась к собира­нию и единству. Но соединив свою судьбу с одной линией, всячески поддерживая ее, Церковь незаметно сама оказалась во власти этой линии, поставила себя ей на службу, переста­ла быть "совестью" государства, что­бы превратиться постепенно в опору и почти инструмент Московского "империализма"»4.

Здесь оказались взаимно связаны два процесса. С одной стороны, цер­ковь, стремившаяся поддержать госу­дарство в его трудной борьбе с вне­шним врагом (тогда это была Золотая Орда), действовала должным обра­зом. Но излишняя близость к властным структурам породи­ла другой процесс, выразившийся в по­степенной адапта­ции церкви к требо­ваниям «духа кесаря», к политической праг-матизации ее пози­ции, ослаблению и затем полной утра­те духовной, нрав­ственной требова­тельности к высшим субъектам государственной власти. В итоге политический имморализм государства — подобно опасной, за­разной болезни — перекинулся и на церковь, поразил, отравил, духовно обессилил ее, сделал маловоспри­имчивой к нравственным вопросам, малочувствительной к состоянию своего нравственного здоровья, мало заботящейся о нем.

Размышляя о природе византизма, Шмеман использует понятие псев­доморфоза, обозначающее процесс облачение  содержания  в ложную внешнюю форму, не соответствую­щую этому содержанию. Для него псевдоморфоз православия — это такая историческая трансформация восточного христианства, в резуль­тате которой его внешние формы пе­рестали соответствовать, во-первых, значительной части того, что состав­ляет дух и смысл христианства, и, во-вторых, тем нуждам и требованиям, которые предъявляет к этой конфес­сии постоянно усложняющийся ми­ропорядок. Отсюда неспособность православия творчески пережить свой кризис. Отсюда его попадание в плен эстетики идолопоклонства, того совершенно особого, нарциссического состояния, где главным предметом поклонения выступает оно само. В его языке утверждается тон самодоволь­ной удовлетворенности и даже гор­деливого кокетства своей византист-ской древностью. Его мало смущает укоренившаяся привычка общаться при помощи искусственного языка и приподнято-фальшивого тона, отор­ванных от реальности и лишенных признаков любви и свободы. Обрат­ной стороной стилизации, воспроиз­водящей внешнюю атрибутику право­славия в разнообразии всевозможных эрзац-форм, оказалось отсутствие той духовной силы, которая всегда прису­ща истинному христианству

Два христианства

Для Шмемана фактически су­ществовали два типа христианства. Первое — это христианство Ново­го Завета, Иисуса Христа, истинное, неповрежденное и бесконечно пре­красное. Второе — византистское, несущее на себе множество безблаго­датных следов, которые отпечатала на нем почившая империя с ее цезаропа-пизмом, обрядоверием и помпезной театральностью. Он любил первое и не мог любить второе. Его влекла к себе светлая легкость евангельского христианства и отталкивала сумрач­ная тяжеловесность православной церковности.

Как-то зимой 1979 года, готовясь к лекции, которую ему предстояло прочесть в вашингтонском Центре византийских исследований, Шме-ман записал в дневнике: «Лишний раз убеждаюсь в своей отчужденности от Византии, если не в некоей даже враж­дебности к ней. В Библии — "масса воздуха", в Византии какой-то вечно "спертый воздух". Все тяжеловесно, и все как-то изнутри неподвижно, окаменело. ..А у нас все "воскреша­ют" Византию, в ней чего-то "ищут"» (27 февраля 1979 года).

По мнению Шмемана, драма пра­вославия заключалась в том, что у нас не было своего ренессанса, который позволил бы освободиться от мно­гих обветшавших форм псевдосак-ральности, производящих тот самый «спертый воздух», присутствие и «консервация» которого столь удру­чали его. «Вот мы и живем потому в несуществующих мирах — в Визан­тии, в святой Руси, где угодно, толь­ко не в своем времени» (27 февраля 1979 года). В сущности, здесь звучит, хотя и в несколько завуалированной форме, мысль о необходимости ре­формирования православия. Несмот­ря на то, что реформация именуется у Шмемана «ренессансом», истинная направленность его размышлений не оставляет места для сомнений. Он приходит к мыслям такого рода, от­того что иных путей избавления от «спертого воздуха» византизма не ви­дит. По его мнению, их просто нет, и, желает того православное сознание или нет, рано или поздно оно должно будет смириться с необходимостью и неизбежностью принятия курса на свое внутреннее, духовное оздоров­ление.

Экзистенциальные последствия исторического кризиса православия

Пытаясь свести воедино свои раз­розненные мысли об историческом кризисе православия, Шмеман в ко­нечном счете синтезировал много­летние размышления в концепцию. Вот ее суть.

Православие, если смотреть на него исторически, предстает не столько церковью, сколько «православным миром», распавшимся на множество национальных, этнических мирков. Духовные горизонты и историческое сознание каждого из них оказались заужены, а способности к динамич­ному и адекватному реагированию на социально-исторические переме­ны — едва ли не парализованы. «Вся­кая перемена ситуации, то есть сама история, вызывала и вызывает у пра­вославных рефлексию предельно не­гативную, состоящую, в сущности, в отрицании перемены, в сведении ее ко "злу", искушению, демоническому натиску.

Но это совсем не верность вере или, скажем, догматам, неизменным во всех изменениях. Догматами, "со­держанием" веры православный мир перестал жить и интересоваться давно. Это именно отрицание перемены как категории жизни. Новая ситуация неверна, плоха только потому, что она новая. И это априорное ее отрицание не позволяет даже понять ее, оценить в категориях веры и по-настоящему "встретить" ее. Уход и отрицание, но никогда не понимание. Историче­ски центральной и определяющей в Православии всегда была категория не православия по существу, то есть Истины, а именно "православного мира", неизменного потому, что он православный, православного пото­му, что он неизменный. Поскольку же мир этот неизбежно и даже радикаль­но менялся, то первым симптомом кризиса нужно признать глубокую шизофрению, постепенно вошедшую в православную психику: жизнь в не­реальном, несуществующем мире, ут­вердившемся как реальный и сущест­вующий.

Православное сознание "не замети­ло" крушения Византии, Петровской реформы, революции, не заметило революции сознания, науки, быта, форм жизни. Короче говоря, оно не заметило истории. Но только это от­рицание, это "незамечание" истории, конечно, не прошло, не могло прой­ти Православию даром. Вместо того, чтобы понять "перемены" и потому справиться с ними, Православие ока­залось попросту раздавленным ими. Этот все ускоряющийся распад Церк­ви, лишенной "православного мира", эта невозможность для православных что-либо понять, даже друг друга, пол­ное отсутствие православной мысли как понимания и оценки истории: все это брызги, плоды того же основного кризиса — внутреннего, глубинного, "а- и анти-историзма" Православия или, вернее, православного мира, не­способности его справиться изнутри с основной христианской антиноми­ей — "в мире сем, но не от мира сего", неспособности понять, что самый что ни на есть "православный мир" все же именно "от мира сего" и что всякая его абсолютизация есть изме­на. И пока Православие измену эту не осознает, оно будет продолжать раз­лагаться, как оно сейчас разлагается. Эту страшную цену разложения мы платим за то, что сотворили себе ку­мира, сотни кумиров. Эта почтитель­ная, страстная возня с "Византией" и византийскими текстами, занимаю­щими богословие. Эта мышиная суе­та юрисдикций, побрякивающих во все стороны канонами. Это желание покорить Запад самым спорным и скверным в нашем прошлом. Эта гор­дыня, это мелкое самодовольство, это "шапками закидаем". Все это страш­но, и, может быть, страшнее всего, что никто этого страшного не видит, не чувствует, не сознает. В личном же плане все тот же мучительный вопрос — что делать?» (19 января 1974 года).

Эти честные и вместе с тем горькие констатации нелегко дались Шмема-ну. Его экзистенциальное «я» выдер­живало напряжение мучительных внутренних диссонансов только по­тому, что сознание собственной пра­воты он черпал в библейском тексте и собственной вере в абсолютную ис­тинность христианского откровения. Но его конфессиональное «я» пребы­вало в крайне затруднительном со­стоянии внутренней раздвоенности и не находило выхода. Он отчетливо сознавал, что до предела византи-зированное христианство, каковым стало православие, — «явное не то», что христианское сознание, удуша­емое византизмом, обречено на пе­реживание трагических коллизий. Оттого его нередко посещало состо­яние какого-то странного уныния. «Не личного, — оговаривался он, да­вая себе в нем отчет, — "лично" я могу смело и безоговорочно считать себя очень счастливым человеком: семья, дети и т. п. А по отношению к Церк­ви, ее состоянию, моей деятельности. Я становлюсь, мне кажется, "аллерги-чен" к той церковности и той рели­гиозности, которые наполняют Цер­ковь и церковную жизнь и которые мне все больше и больше представ­ляются глубочайшими извращени­ями христианства и Православия. Все это вне подлинной реальности: Бога, человека, мира, жизни. Душа буквально плачет о другом. Уныние же оттого, что никакого выхода я не вижу. Уйти? Но куда? Я не могу уйти от Церкви, ибо это моя жизнь. Но, ос­таваясь в том положении, в котором нахожусь, я не могу служить ей так, как я понимаю это служение» (23 ян­варя 1974 года).

Любовь к православию преврати­лась для Шмемана в какое-то неудобо-носимое бремя. Для него было совер­шенно очевидно, что византистская «эмпирическая» православность с ее избыточной, малопродуктивной су­етностью, с ее сугубо внешней «эсте­тикой» и бессильной «духовностью» рассыхается, распадается, выступает как «архаика», которая мешает внут­ренней сосредоточенности, уводит человека от созидательной жизни духа. Он чувствовал, как внутри него образовывалась некая, весьма не­обычная реальность, которую иначе, как антиномичной, не назовешь. Это было одновременное совмещение, налагание друг на друга двух взаи­моисключающих чувств — любви и нелюбви, превращавших его в убеж­денного православного нонконфор­миста: «Как объяснить самому себе, прежде всего, что я люблю Правосла­вие и все больше и больше убежден в его истине и все больше и больше не люблю Византии, Древней Руси, Афо­на, то есть всего того, что для всех — синоним Православия. Я бы умер со скуки на "конгрессе византинистов". Только самому себе я могу признаться в том, что мой интерес к Православию обратно пропорционален тому, что интересует — и так страстно! — пра­вославных» (13 января 1976 года).

1Размышляя над тем, что проис­ходило с церковью в первые после­революционные десятилетия, Шме-ман признавался, что его одолевали серьезные сомнения относительно того, действительно ли правосла­вие очищалось в те лихие годы? Уж слишком много было в истории тех лет раздоров, расколов, ненависти, фанатизма и духовных крахов. За сле­довавшими друг за другом духовны­ми поражениями «обновленчества», «иосифлянства», «официальной» се­ргиевской церкви ему виделся крах всей русской церковности, утратив­шей способность творчески пережи­вать свои исторические «обвалы» и кризисы, извлекать из них должные выводы и обретать новые духовные силы. Даже в экстремальных истори­ческих условиях церковное самосо­знание оставалось прежним, визан-тистским, малоподвижным и потому неспособным к исцелению, малопри­годным к расширению и укоренению форм подлинно свободной, истин­но высокой духовной жизни. ♦



комментарии - 188
Takeshi 4 сентября 2013 г. 20:24:28

Clear, inafrmotive, simple. Could I send you some e-hugs?

Stiveen 5 сентября 2013 г. 12:25:56

The <a href="http://gkmfied.com">abtiily</a> to think like that is always a joy to behold

Nancy 6 сентября 2013 г. 6:58:40

Your ponistg lays bare the truth http://mtodai.com [url=http://gsvgda.com]gsvgda[/url] [link=http://auwzfdatqdw.com]auwzfdatqdw[/link]

Joaquim 8 сентября 2013 г. 2:07:13

You saved me a lot of <a href="http://igtyyew.com">halsse</a> just now.

Bhalchandar 9 сентября 2013 г. 12:57:38

This is an arlctie that makes you think "never thought of that!" http://tfxephizpsa.com [url=http://cbbcpahuxcs.com]cbbcpahuxcs[/url] [link=http://ieajubleoez.com]ieajubleoez[/link]

Jacklyn 26 марта 2014 г. 4:44:43

When you think about it, that's got to be the right anrswe.

Are 27 марта 2014 г. 9:52:07

I <a href="http://zexmvgp.com">waetnd</a> to spend a minute to thank you for this.

Navya 27 марта 2014 г. 23:07:58

Wowza, problem solved like it never handepep. http://sqowzadsci.com [url=http://egirazmwz.com]egirazmwz[/url] [link=http://vbnebrrtaxj.com]vbnebrrtaxj[/link]

Billycrirl 2 июня 2017 г. 10:31:32

wh0cd6562998 <a href=http://propranolol.us.com/>propranolol no prescription</a> <a href=http://zyban.us.com/>ZYBAN TABS</a> <a href=http://glucophage.us.com/>GLUCOPHAGE XR 500</a> <a href=http://buycelexa.us.com/>celexa</a>

ErickRab 17 июня 2017 г. 9:31:17

wh0cd5291774 [url=http://flagyl911.gdn/]flagyl[/url] [url=http://buytoradol2015.top/]toradol for fever[/url] [url=http://buylasix247.top/]buy lasix water pill[/url] [url=http://buysynthroid11.top/]synthroid[/url] [url=http://erythromycin2.top/]ilosone[/url] [url=http://buyhydrochlorothiazide1.gdn/]amlodipine hydrochlorothiazide[/url]

Billycrirl 22 июля 2017 г. 16:02:16

wh0cd561076 <a href=http://citalopramhbr20mg.us.org/>Citalopram HBR 20 Mg</a> <a href=http://howtogetviagra.us.com/>how to get viagra</a> <a href=http://buycymbalta.us.org/>30mg cymbalta</a>

ErickRab 30 июля 2017 г. 22:53:08

wh0cd580182 [url=http://singulairgeneric.store/]singulair generic[/url] [url=http://tegretol.world/]tegretol[/url] [url=http://speman.reisen/]speman[/url] [url=http://finpecia.reisen/]finpecia online[/url] [url=http://benzac.reisen/]benzac without prescription[/url]

Ralphmeeme 8 сентября 2017 г. 16:52:09

cialis vente sur internet

<a href="http://cialisxrm.com/">cialis without a doctor prescription</a>

se vende cialis sin receta en espaГ±a

[url=http://cialisxrm.com/]cialisgsa.ru[/url]

GeraldVag 20 сентября 2017 г. 12:45:10

canadian pharmacies online
<a href="http://canadianpharmacyrxbsl.com/">canadian drugs</a>
canadian rx
[url=http://canadianpharmacyrxbsl.com/?sildenafil-100mg-preisvergleich]sildenafil 100mg preisvergleich[/url]
canadian drug
<a href="http://canadianpharmacyrxbsl.com/?what-is-zoloft-for">what is zoloft for</a>

FelipeSaist 21 сентября 2017 г. 11:18:09

canadian pharmacies online prescriptions
<a href="http://canadianpharmacyrxbsl.com/">canadian online pharmacies</a>
buy prescription drugs canada
[url=http://canadianpharmacyrxbsl.com/?finasteride-medication]finasteride medication[/url]
canadapharmacyonline com
<a href="http://canadianpharmacyrxbsl.com/?canada-pharmacies">canada pharmacies</a>

FelipeSaist 21 сентября 2017 г. 17:27:42

safe canadian online pharmacies
<a href="http://canadianpharmacyrxbsl.com/">canadian online pharmacies</a>
online canadian discount pharmacy
[url=http://canadianpharmacyrxbsl.com/?sertralina-50-mg]sertralina 50 mg[/url]
cialis canadian pharmacy
<a href="http://canadianpharmacyrxbsl.com/?metformin-500">metformin 500</a>

FelipeSaist 22 сентября 2017 г. 1:15:53

canadian pharmacies without prescriptions
<a href="http://canadianpharmacyrxbsl.com/">canada drug</a>
northwest pharmacy canada
[url=http://canadianpharmacyrxbsl.com/?metoprolol-iv-to-po-ratio]metoprolol iv to po ratio[/url]
canadian family pharmacy
<a href="http://canadianpharmacyrxbsl.com/?cialis-for-daily-use">cialis for daily use</a>

FelipeSaist 22 сентября 2017 г. 9:31:24

canada pharmacy online
<a href="http://canadianpharmacyrxbsl.com/">canadian online pharmacies</a>
canada pharmacy no prescription
[url=http://canadianpharmacyrxbsl.com/?what-does-metformin-actually-do]what does metformin actually do[/url]
canadian rx
<a href="http://canadianpharmacyrxbsl.com/?metformin-spc">metformin spc</a>

kamagra 100mg oral jelly india 29 марта 2018 г. 2:41:00

kamagra jelly side effects
<a href="http://kamagradxt.com/">kamagra 100mg oral jelly wirkung bei frauen</a>
kamagra 100 chewable tablets
[url=http://kamagradxt.com/]kamagra 100mg oral jelly[/url]
kamagra 100mg oral jelly usa
http://kamagradxt.com/
kamagra dosage

kamagra 100mg 30 марта 2018 г. 16:36:40

kamagra kopen waar
[url=http://kamagradxt.com/]http://kamagradxt.com/[/url]
kamagra store gutschein
<a href="http://kamagradxt.com/">kamagra 100 oral jelly how to use</a>
come usare kamagra oral jelly
http://kamagradxt.com/
kamagra oral jelly review australia

Мой комментарий
captcha